Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

fingertips

RIP Дэвид Боуи

Наступает час икс, диспетчер сверяет код,
Земля вызывает маленький марсоход,
Который по красной планете не первый год
Железнам брюхом сминая песок ползет.
В глубине своих схем он уже понял, что дело швах,
Что там, далеко, в пульсирующих головах,
Нет мысли послать за ним хоть бы самый ржавый челнок.
Песок скрипит в расходящихся медленно швах,
Марсоход отвечает на вызов. Черт бы побрал песок.

Проходят недели, и однажды мир получает весть:
С марсоходом пропал контакт
- визуальный и радио.
Весь.
О да, безусловно, риск неполадок есть,
Марсианский песок что угодно может разъесть.

И только ночной диспетчер хранит секрет.
(последняя запись потерта со всех кассет):
Марсоход не сломался, он точно знает, что нет.
Но кому рассказать - получается полный бред.

Дело было в конце дежурства, уже к утру,
Камеры вдруг показали какую-то ерунду:
перед ними возник человек в шарфе,
развевающемся на ветру.
С ироничной улыбкой чуть отстраненней, чем у землян,
А глаза разноцветны - то ли ошибка, то ли изъян,
Человек был высок и похоже, что счастлив,
а может - пьян.
Он слегка светился, он сказал, поглядев в объектив:
Я сперва умирал, а теперь наконец-то жив,
Пока я сюда летел - сочинил неплохой мотив.

И еще один - пока по пустыне шел.
Передай Земле, что с майором Томом все хорошо,
Я порядочно звезд перебрал, но в итоге его нашел.
Вот увижусь с нашими и вернусь через пару лет,
А пока, извини, я возьму этот ваш драндулет.

И ржавеющий марсоход превратился в шикарный кабриолет,
И взорвал горизонт, обогнав в стратосфере свет.
А песок запел, заметая оставленный след
fingertips

Другие колыбельные #1

Не могу не поделиться отличной новостью: отважная и талантливая sinfonia_girl написала к моим стишкам музыку, а ее дочь, Аня Балина, замечательно спела все вместе. В итоге, первая Астроколыбельная запущена на орбиту и доступна для укачивания любознательных детей в возрасте от двух до ста двух лет :)) Ждем идей, мыслей, откликов :))


fingertips

(no subject)

Сегодня весь город как-то вверх тормашками и наизнанку, возможно потому, что любимые очки остались дома. Сначала не тот трамвай отправился не туда. Там-не там, куда он меня привез, бесшумно бегала большая, черная, почти круглая собака за большим, черным, почти круглым мячиком, а за ними бегал большой, весь в черном, почти круглый дядя. На тайной стене под мостом - знакомые лица, но у одного вместо печального обычного оскала - разухабистый спрейерский смайл. В трамвае две русские туристки поздне-среднего возраста с лицами большими и скучными. Обычно эта разновилность туристок говорит громко и только о покупках. Эти же долго задумчиво молчали, а потом принялись тихо обсуждать изобразительное искусство периода позднего барокко. На осеннем острове лебедь подошел на расстояние вытянутой руки, сквозь ноздри в его клюве было отчетливо видно реку и крошечный кусочек карлова моста (я и не знала, что дырки в клювах лебедей расположены друг напротив друга и сквозные). Сквозной лебедь на восторг по своему поводу отреагировал неодобрительно и сунул клюв под крыло, а потом стал делать вид, что спит, подглядывал из-под прикрытых век. Утки хохочут издевательским басом. С прогулочной лодки вместо обычного скучного механического голоса посмотрите направо-налево-прямо доносится аккордеон. На маленькой недоплощади снимают большое кино. Проект Ауреус, кажется, а на тайной двери хостела внезапно написано синим и голубым по-русски Сауна, и один рабочий говорит другому, доедая пончик и глядя на то, как режиссер расставляет актеров "Бедные люди..." и улыбается чему-то своему. По площади республики идет мальчик и громко, очень артистично читает монолог Гамлета, так, словно он прямо сейчас на сцене. Ему навстречу спешит девушка, он машет ей и кричит: "Я же говорил, что ты меня узнаешь!" Там же, у входа в концертный зал, хрупкий старичок поймал одного из тех многочисленных раздатчиков рекламы, что назойливо и без смущения тычут в вас на туристических перекрестках флайерами с рекламой органных концертов. Старичок, размахивает отобранными флаерами у детины-раздатчика перед самым носом, и внушительно вещает о вырубленных ради этих флайеров лесах, о переводе бумаги на ненужное и качестве предлагаемых концертов, а детина медленно отступает, чтобы спрятаться за уголом. Из окошка крохотного киоска, по самую макушку закрытого нехитрым товаром - газетами, открытками, картами, карманными книжками и глянцевыми журналами, валит густой дым с характерным травным запахом. Продавщица соседнего - цветочного - магазинчика, вышедшая покурить стоит с закрытыми глазами и незажженной сигаретой в опущенной руке. Проходящие мимо газетного дымного холмика люди, начинают улыбаться...
necheloveknezver

Про дороги и вообще лирика...

Есть вещи, о которых я осознанно не пишу: в одних я недостаточно разбираюсь, а в других, наоборот, разбираюсь настолько, что для себя уже все давно проговорено, а проговаривать для кого-то другого не имеет смысла. Любови всяческие, одиночества, меланхолии, цели бытия - ну, понятно, вся эта плохоорганизованная, пестрая, увлекательная чепуха из коробки для письменных принадлежностей. Но есть у меня в рукаве одно соверешенное искусство, пока необъяснимое - способность уходить без сожалений, о которой написать не помешает. Может быть, как раз потому меня так тревожит образ Гаммельнского дудочника, юноши-бродяги с тонкими губами: незатейливая мелодия звучит у меня в голове, даже когда, казалось бы, надо остановиться и возрадоваться удачно подвернувшемуся святу месту, и тонкости собеседников, и сладости манны, и безоблачности перспектив при условии моей личной неизменности и неисчезновенности. Ни разу. И где он, куда он успевает свернуть, где, черт его подери, он сделает, наконец, привал и отложит в сторону свою свирель, чтобы можно было подойти, сесть рядом, выхватить с расстеленной на траве салфетки яблоко и поговорить по душам: куда он держит мой путь, и когда вызванный им ветер странствий уляжется, и когда прирученный им сквозняк перемен утратит надо мной власть. И конечно, изумиться в теплой беседе загадочному осложнению страннического вируса - неспособности возвращаться: город детства дик мне, чужд и временами - отвратителен, как чужды и порой неприятны прочие города, когда-то служившие мне прибежищем, хотя нам не в чем упрекнуть друг друга. Чувство родины, корней, дома, своего места - все это утрачено без сожалений, рассыпанно мелкой пылью по дорогам. И вот что особенно странно: те немногие люди, остающиеся со мной, не смотря на перемены моих координат, в основном питают слабость к той или иной географической точке, не очень любят перемещаться, будучи кто - деткой-баловнем мегаполиса, от обильной груди которого нет смысла отлучаться, кто - давно нашедшим свой Город счастливцем, кто - смущенным и пугливым вечным домоседом... Такое впечатление, что я отдуваюсь за вас за всех, драгоценные мои друзья-в-каждом-Городе. Ну а если так, то получите стишок - я имею на него право :)


Когда ты однажды нежданно вернешься домой,
Как Одиссей по свету растратив десятки вёсен,
Изломав порядочно копий, костей и вёсел,
Знай: ты будешь уже не-здешний, уже чужой.
И когда ты появишься, все еще волоча
За собою парус, свисающий с исцарапанного плеча,
Не жди ни тельцА, ни чаши с вином. Разве только кувшина с водой
И вопроса от девы, его поднесшей: "Кто ты такой?"
Рассказав ей, какими путями шел и каким богам
Молился, чтобы остаться в живых, но не остаться там,
Где ветер поет на забытых наречиях песни чужих земель,
Ты, как всякий странник, получишь пристанище и постель,
Но как всякий чужак, не поймешь половины шуток и новостей.
Ты пойдешь по знакомым, постучишься к первой своей любви,
Чтобы узнать, что те, кто еще не умер - давно ушли,
Ничего по себе не оставив. И усомниться, а были они - твои?..
И поймаешь себя на том, что музей, и мост, и улицу, и овраг
Помнишь не потому что здесь вырос, а потому что вот точно так
Все было еще в каком-то городе на другой стороне земли,
В третьем, десятом, сотом - попробуй их раздели.
И тогда ты решишься на месть - изысканней яда, опасней чумы:
Ты в последний раз пройдешься по улицам, маленький дудочник, тонкий вор,
Ты наполнишь сонные подворотни и каждый двор
Запахом специй, цветами, алмазами, шумом морской волны,
Ты оставишь в стоячем воздухе тупиков
Тихий шепот на сотнях неслыханных языков.
И твой дар, проникая под кожу, тревожа и теребя,
Отнимет у города каждое третье его дитя,
Зачарует и уведет, как только наступит срок.
Так однажды чей-то далекий зов превратил тебя
В беспокойного странника, бога-раба дорог...
fingertips

Toulouse or not to lose

Что рассказать вам? Что теряющееся название полностью оправдало себя, ибо терялись рейсы, автобусы, люди, регистрация отеля, даже пианино и дважды - багаж? Что было холодно и ветер, не смотря на яркое солнце? Что Город полон почему-то ощущения неприкаянности? Что оргАнный концерт удался, а фиолетовая вечеринка - тем паче?..Что меня занесло в рокерский бар и добрейший бармен, громандный и весь в татуировках, как скала из доисторической пещеры, сначала сходил в соседний ресторан за соком (поскольку в своем заведении он ничего слабее текилы не держит), а потом спросил, настоящие ли у меня глаза? Что здесь собак - больше, чем кошек, но кошки - редкой красоты? Что если идти по бульвару, то слева будут завязанные узлом улочки, а справа - такие же улочки, но прямые, как минутные стрелки? А если идти по набережной канала в том же направлении, то слева будет старый город, а справа будут скалиться стерильными стенами современные районы? Что Город - очаровательная провинция, и провинциальный дух этот неистребим, не смотря на метро, обилие модных бутиков и толпы туристов? Что места с недобрым характером соседствуют здесь с теплыми перекрестками? Что из конца в конец проехать весь Город на велосипеде можно не более, чем за три четверти часа?.. Collapse )
necheloveknezver

о вчера и завтра

есть люди, которые никогда не научаются принимать всеобщее восхищение. Вот он выходит на сцену, перед ним - огромный, до отказа набитый зал, наэлектризованный одним только его появлением, а он сутулится, в ответ на взрыв аплодисментов коротко прикладывает руку к сердцу и смущенно улыбается, будто берет в долг.
Кудри его седеют все больше раз от раза: раньше контраст белого костюма и смоляно-черной шевелюры ослеплял, теперь этого контраста нет. Он раздает своему оркестру деньги: на похоронах и свадьбах не играют задаром, это не угодно ни музам, ни богам. Музыканты смеются, рассовывают купюры по карманам, им не терпится начать, да музыке самой как будто не терпится вырваться из заточения в скрипках и трубах: с того момента, как оркестр на сцене, едва слышная мелодия перекидывается из угла с виолончелями на какие-то вовсе невидимые свирели, возвращается, ласково отражается скрипками, уходит, почти замирает на золотом крае трубы, задевает еще даже не взятый на колени аккордеон, и так и бродит по кругу, пока звучат слова на английском о том, что прага, время цыган, кармен с хорошим концом, о том, что будет вам старое и нам новое, и о том, что спасибо. А потом, выпущенная внезапным движением руки, музыка обрушивается на зал, и зал захлебыватся, счастливый, и подпевает, и пляшет, и подмурлыкивает, и аплодирует, и замирает, и смеется.
У Бреговича есть светловолосый весь в черном ангел-хранитель, большеротый, тонкогубый, худой и лопоухий. Он сидит - точнее, не в силах усидеть от переполняющих эмоций, подпрыгивает справа, смешно выпячивая острый подбородок. В его голосе - бездна и еще чуть-чуть, под его пальцами одинаково легко оживают и звучат барабаны, аккордеон, труба и черт знает какие еще музыкальные приспособы. По его лицу, то расплывающемуся в улыбке, то каменеющему, упирающемуся лбом в упрямые, совершенно объемные звуки, можно прочесть всю историю этого дурацкого человечества, от глубочайших трагедий то полнейших нелепиц.
Величественные певицы между потрясающими по красоте партиями, зажав шпильки во рту, неспешно поправляют и перевязывают национальные платки, поудобнее прикалывая надо лбом ядовито-розовые цветы. Кармен поет под кривым, похожим на стручок красного перца месяцем, который скрипя опускается с потолка, потом оттуда же спускаются фанерные, смешные херувимы. Кармен не умирает, а выходит замуж под залихвацкий мотив, сквозь который вдруг прорывается печальная и простенькая - всего на семь пронзительных ударов по ярко-желтому игрушечному ксиллофону - мелодия, которую Брегович с удовольствием выстукивает снова и снова. Потом - очередь игрушечного барабана и разудалых плясок, душой которых - хрупкий ангел-хранитель, подхвативший дородную Кармен, и прямо на сцене обучающий ее тут же и придуманному танцу - чему-то среднему между семь-сорок и чечеткой. А потом вдруг - Королева Марго. И ангел-хранитель превращается в средневекового городского сумасшедшего, так низко склонившись к барабану, что торчат только его острые лопатки, да запрокинутая к зрителю голова, и у Бреговича под пальцами лопается струна, мелодия становится страшнее и горше, пока не замирает где-то над головами и мгновение тишины не взрывается опять звоном и грохотом Марушки. А потом Смерть. И Эдерлези. И много, много, много всего... Находится продолжение и моей истории: восемь нот, начало Death Car, а зал, обычно радующийся этим звукам, вдруг молчит - то ли не отошли от Одиночества, то ли новое затмило хорошо забытое старое. Я же помню слова (еще бы, это будет, конечно, не самое последнее, что я забуду, но уж всяко позже собственного имени :). И сижу в паре метров от сцены. И удивление от молчания на лице Бреговича сменяется улыбкой, когда он видит, что я шевелю губами, он кивает, подмигивает, и дальше мы поем уже вместе - я беззвучно, он - мягко, насмешливо и проглатывая английские окончания. Уже почти закончив петь, он вдруг, тряхнув головой и улыбнувшись мне, снова принимается за последний куплет - это, пожалуй, один из лучших подарков в моей жизни. Песня заканчивается, мы киваем друг другу, и дальше снова круговорот звука, зал танцует почти целиком, и оркестр, закончив выступление, еще несколько раз возвращается на сцену, сначала небольшой группой музыкантов, а потом подтягивается и хор.
Вечер густ и остр, я не люблю смотреть на Город с Вышеградских высот, я и сами высоты эти почему-то люблю много меньше, чем сады под стенами Страховского монастыря. Кроме того, публика, жужжа от впечатлений, хлынула к метро, поэтому я иду подальше от живописных панорам и от метро, в обход концертного зала. И молчу, даже в голове, что вообще редкость. Пробираюсь по каким-то цветущим уже кустам, цепляюсь за невысокие заборы и арматуру, торчащую из газона под самой стеной здания, и выбравшись, наконец, на ровное место, нос к носу сталкиваюсь с курящим Бреговичем. "Добрый вечер. Спасибо за концерт, это было невероятно. Доброй ночи, хороших снов." "Пожалуйста. Доброй ночи, - улыбается, и уже вслед я слышу знакомое-знакомое, - We're alive..."
P.S. это было вчера, а сегодня, друзья мои, я отбываю в Тулузу. Если чей-нибудь путь лежит в ближайшие несколько - а именно до 5.04 - дней через hoc-Город, то было бы здорово выпить кофе на берегах Гароны или южного канала :)
fingertips

Осень за середину...

Как по нотам: до полудня солнце, тепло, запах лета у парадной двери(вообще, я вам как-нибудь расскажу о временах года и Доме-На-Окраине) после полудня - мелкий злой дождь и холод, и небо - грязными парусами. Вот такие приходят к нам праздники из Поднебесной... Мои поздравления - всем, кому, как и мне, мил этот день Середины (вот уж чего не умею знать самостоятельно, так это срединность -только календарю разве что благодаря), с которого осень начинает заканчиваться...
MICA, lab-life

немного платона и current

хочется сейчас увидеть небо, ибо по всему - творится там нечто фантастическое. Но окна лаборатории выходят во двор, и я, недобрым словом поминая Платона, любуюсь золотыми стенами, золотыми окнами и тяжело фиолетовым треугольным кусочком в самом верху справа. Кондиционированный воздух холоден и пахнет дождем, дежурный микробиолог слушает чешскую попсу и варит бульон для бактерий, приговаривая над ним что-то нежное, дежурный трансфузиолог звал пить чай с каким-то фантастическим шоколадом, дежурные хирурги спят - на всякий случай, дежурный биохимик балуется с просроченными реактивами, мотивируя свои манипуляции словами "все равно выбрасывать, так неужели вам не интересно?!.." и громко изумляясь запаху и цвету получающихся смесей. жизнькипит, телефонмолчит и всяночьвпереди...
fingertips

Особенности эпистолярного жанра.

Я пишу тебе письма. Осторожным движением, лисьим
Пробираясь от первой строки, что никогда не бывала
Началом...К белому полю конца. Десятки писем.
Разбросанных, пущенных с крыш голубями, кораблями - с причала...
Что тебе здесь? Ты снова стучишься в осень,
Будто - откроют, будто простят, ни о чем не спросят,
Нальют полстакана сухого, а на подносе
Усмехнутся нам черными дырами белые кости...
Бросим?
И результат известен, и счет известен.
Тороплюсь дописать строку - вдруг зависнет почта...
Столько всего в этой букво-кровавой смеси...
Впрочем, ведь не впервой, напишется - отбэкспейсим,
И лист станет чище. И фразы - на жизнь короче.
Стройнее, отточенней, взвешенней, мелодичней.
Лисий след теряется в зарослях чертополоха,
И жмется на поле непрочерченный ключ скрипичный,
И в продуманный текст не ложатся два слова всего - "мне плохо"...